HP: Non serviam

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » HP: Non serviam » Омут памяти » Если ты в ком-то нуждаешься - это уже самый важный предлог


Если ты в ком-то нуждаешься - это уже самый важный предлог

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

Время: 11 сентября 1950 года
Место действия: Мунго. Кабинет Азазеля, конец рабочего дня.
Действующие лица: Millicent Bagnold и Azazel Zabini
Вектор действия:между нами - прерванные диалоги.
у меня для тебя лишь один монолог:
зачем люди придумывают для звонков и встреч предлоги?
если ты в ком-то нуждаешься -
это уже самый важный предлог.

Миллисент приходит к Азазелю, но тот еще не закончил со своим последним пациентом и ассистентка - медсестра приглашает подождать Доктора в его кабинете, пока он не освободится после операции.
Казалось бы, ничего особенного, если бы она не заметила краем глаза письмо Азазелю от его матери.
"Не возражаю против твоего брака с Бэгнольд"...."Мы с ее матерью это обсуждали, она выполнила свою часть договора, так что теперь ты беспрепятственно можешь..." ... "Если ты этого хочешь, я одобряю твое решение".... "С искренней любовью, твоя мама"...

Отредактировано Azazel Zabini (2013-05-24 01:19:58)

0

2

«Я хочу тебя видеть». И ни словом больше. Раньше этого было вполне достаточно для того, чтобы увидеться, раньше эти слова не требовали излишних объяснений, раньше не было нужды в пространных изречениях, дабы их не поняли превратно, дабы их не поняли так, как не следует понять. Чего они боялись теперь? Осуждения обществом. Непонимания со стороны близких. Гнета собственных ошибок, пороков и грехов. Это отличало их нынешнюю жизнь, от времени, когда они были студентами Хогвартса и никто не осудил бы их за то, что Миллисент могла посреди ночи заявиться в спальню мальчишек, чтобы растормошить мирно спящего Забини. Теперь все было иначе. Теперь она обязана была чинно предупредить его о своем визите не позднее, чем за два дня, а затем подтвердить этот визит еще одним письмом и было бы прекрасно, если бы в дом Забини незамужняя Бэгнольд явилась под руку с братом или отцом. Чрезмерный формализм сводил с ума, но после истории с Ноттом за ней наблюдало слишком много глаз, чтобы Миллисент могла беспрепятственно посещать другого мужчину в полном одиночестве. Весь чистокровный мир знал, что она ему как сестра, что ее привязанность – не след пагубной страсти, а вполне осознанное и прочувствованное ощущение сестринской привязанности, привязанности, которую Миллисент никогда не испытывала в отношении своего брата, потому что он слишком часто ее предавал. Но этого нельзя было объяснить. После десятков компрометирующих фотографий с Ричардом Ноттом, после многочисленных запечатленных с ним встреч, Бэгнольд была под слишком большим подозрением и слишком большим вопросом для чистокровного общества, чтобы позволить ей делать то, что она хочет делать. А она хотела видеть Азазеля. Хотела видеть его сейчас, хотела, потому что это было ей нужно как никогда раньше. Повод для встречи было придумать несложно. Повод такой, чтобы это не вызвало лишних разговоров, вопросов и подозрений. Какие могут быть претензии, если Миллисент решается посетить госпиталь Святого Мунго? Какие вообще могут быть претензии к волшебнице, которая тщательно и чутко следит за своим здоровьем в то время как работа в отделе обеспечения магического правопорядка раз за разом оставляет на ее теле все новые и новые раны. Бэгнольд знала, что ей не нужно будет пояснять цель визита. Короткая записка для матери, вспышка каминной сети и знакомые коридоры больницы, которую Миллисент помнила слишком хорошо для образцовой леди.

- Мистер Забини сейчас занят, госпожа Бэгнольд, - монотонный голос медсестры отчего-то ощутимо бьет по ушам и Миллисент болезненно морщится, зажимая пальцами запястья. Смотрит на совсем юную девушку очень внимательно и ждет продолжения ее монолога, который неизменно все равно приведет волшебницу ко встрече с Азазелем, - Но Вы можете встретиться с другим врачом, или же дождаться мистера Забини у него в кабинете, если это будет Вам угодно, - Миллисент задумчиво кивает и неторопливо следует за медсестрой, что ключом открывает ей дверь просторного светлого кабинета и оставляет ее одну. Волшебница на какое-то время застывает у входа, пытаясь привыкнуть к уже знакомому убранству кабинету Азазеля, а затем захлопывает за собой дверь и медленно проходит по комнате, проводя тонкими пальцами в темных перчатках по предметам интерьера – холодное дерево стола, спинка стула, внушительный шкаф и несколько полок. Миллисент улыбается, присаживается на край его рабочего стола и задумчиво стягивает перчатки с рук, а затем снимает с плеч мантию, небрежно вешая и то, и другое на спинку кресла. Замирает, прикрывает на мгновение глаза, а затем обводит придирчивым взглядом хаотично разбросанные по кабинету вещи. Азазель никогда не отличался свойственной англичанам педантичностью и за годы он не изменился. Глаза натыкаются на письмо, одиноко лежащее на письменном столе, совсем не сразу. Прежде Миллисент успевает поставить на место среди прочих большой фолиант по медицинской магии, взмахом палочки стереть пыль с полок, расставить чернильницы и перья на столе. Рука коснется пергамента с родовым гербом Забини непроизвольно и Бэгнольд даже не скажет с точностью и уверенностью, почему она решит его прочесть. У девушки не было пагубной привычки читать чужую корреспонденцию и уж конечно же, она гнушалась чтением переписки между членами семьи. Но как бы там ни было, а сейчас все случилось иначе и случилось, быть может, по самому велению судьбы. Ведь кто знает, когда в самом деле довелось бы Миллисент узнать то, что она хотела бы знать, если бы не эта роковая случайность.

«…В довершении своего письма хочу сказать, что я не возражаю против твоего брака с Миллисент Бэгнольд. Мы обсуждали эту вероятность с ее матерью, она выполнила свою часть договора и ты можешь беспрепятственно заключить с ней брачный союз, если тебе не помешают слухи о ней и мистере Нотте, разлетевшиеся подобно лесному пожару по Лондону в последние несколько месяцев. Если ты действительно этого хочешь, если это имеет для тебя столь принципиальное значение, я одобряю твое решение, потому что хочу, чтобы ты был счастлив. С искренней любовью, твоя мама»

Она успела несколько раз пробежаться глазами по аккуратно выведенным словам, прежде чем письмо против воли выпало из ослабевших рук. Нахлынувшее на мгновение непонимание было сравнимо с ледяной водой, вылитой на Миллисент сию секунду. Одолевшую в мгновение ока дурноту, Бэгнольд подавила, опустившись в кресло Азазеля. И в момент, когда волшебница было подумала, что ей будет лучше уйти, дверь кабинета раскрылась. Раскрылась также широко, как мгновение назад перед Миллисент раскрылась чужая тайна. Тайна, грозившая изменить очень многое.

+2

3

я возьму нам все сны взаймы.
и мы будем друг другу мы.(с)

Как же его бесили все эти этикеты и правила. Чаще всего хотелось просто обнять близкого человека, прижать к себе и сказать о том, что только ради этих людей он и существует. Что он пытается заполучить не славу, а любовь. Забини всегда чувствовал себя недолюбленным и сейчас это проявлялось особенно остро. Искать любовь можно где угодно, кроме факультета слизерин и чистокровных, а он по какому-то недоразумению учился и живет именно в окружении таких людей.
Ему бы домашнюю девочку, которая искренни его полюбила, которая забрала бы его от его лаборатории. Они переехали бы во Францию, или в Италию, Забини любил море. Азазель купил бы яхту и сейчас бы уже не думал ни о чем, только о том, на сколько же ему повезло.
Но его не любил никто. У него не было милой девушки, которая могла бы вытянуть его и его пороков и грехов. У него были иллюзии любви и лаборатория. Вот и все. И когда он захотел что-то изменить, попытаться обмануть этот мир, было уже поздно.
Мать одобрила его решение сегодня, буквально час назад. Это письмо несло и грусть и радость. От чего же грусть? От того что не так давно он уже узнал что она обещана другому. А жаль. Быть может это был единственный человек, отношения с которым могли бы стать чем-то большим. Ей никогда не приходилось ничего доказывать. Доказывать что он лучше, заслуживать внимание и любовь. Все что он делал для нее- было искренне. Все что он делал для нее, было ЕГО желанием. Это Азазель ненавидел того гриффиндорца, это ОН сейчас лежал в его подвале, расчлененный.
Да, Забини никогда не отличался мягким и покладистым характером. А еще он никогда не забывал. Ничего.
Этот полукровка послужит науке, но перед этим лишится много. Азазелю давно требовались новые запчасти для Франко, который, к сожалению, был полуживым и его конечности требовалось обновлять раз в пять лет. Не совершенный, но надежный. Как и сам Азазель. Иногда ему казалось что сердце в нем кто-то по ошибке поставил мертвое. Мертвый моторчик не разгонял кровь, не заставлял делать глупости. Он лишь иногда делал пару ударов, как бы в надежде, но потом снова угасал. Быть может ему следует заменить мотор?
Мужчина отмахнулся от ненужных мыслей и продолжил исследование страхов молодого мужчины. Тоже аврор, в последнее время они зачастили.
Оказалось что его испугал тот факт, что в какой-то момент схватки он не мог придумать ничего лучше, чем поставить между собой и Пожирателем маггла. Авада угодила в него. Об этом знали лишь аврор и рассмеявшийся пожиратель, но это гложило мужчину. Врачебная тайна, черт подери. Если бы не она, Азазель бы уже давно составил список и пожирателей и тех кто готов ими стать. Пол министерства работало на молодого юношу по имени Том. О да, Азазель знал больше чем положено, он погружался в самые темные уголки сознания.
И от этого ничего не спасет. Они сами, как бабочки добровольно летят на его огонь. Врачебная тайна. Ты можешь рассказать все что знаешь, о чем думаешь, о чем мечтаешь и что сделал...и тебе за это ничего не будет. Было бы министерство умнее, они бы поймали Забини и выудили из него все. Всю информацию, которая зараз могла освободить их от войны. Но ведь ему и дел не было до нее.
Война как часть жизни. Его не трогают и на этом и закончили.
Взгляд на время. Дьявол, она уже ждет его.
Мужчина быстрее и внимательнее погружается в ситуацию и выводит пациента из транса, после чего говорит какой-то бред про то, что жизнь аврора важнее жизни несчастного маггла, о том, что тот сам подбежал под заклинание, а аврор даже пытался его спасти ценой своей жизни. Всего-то и надо было, что дать возможность сознанию подменить ситуацию. И вот. Теперь перед ним сидит герой. Аврор, который ценой своей жизни, пытался спасти магла, который стоял между ним и Пожирателем. Тот аж светится счастьем и гордостью. Небольшая сумма сверх положенной лежит на его столе, а счастливец покидает операционную, слегка потирая виски. Ох уж эти «герои».
Заходит в приемную, кивая молодой практикантке.- На сегодня все.
- Мистер Забини, сэр, к Вам пришла мисс Бэгнольд. - Забини всегда интересовало знает ли она разницу между мисс и миссис, но интересно не на столько что бы спрашивать. Проходя мимо девушки он подмигнул ей, давай ей тему для ночного беспокойства и бессонницы. Она ведь так восхищалась им. Восхищалась, не любила.
Войдя в кабинет он обернулся. - Если кто-либо еще придет скажи что прием на сегодня окончен. У меня вип-клиент. И да, можешь через пол часа идти домой, нет нужды торчать тут, отдыхай.- Девушка что-то благодарно пролепетала, но Азазель уже был в кабинете. Он подошел к камину и зажег его взмахом палочки, после чего критически оглядел свой кабинет. Будто бы не замечая девушку.
- Кажется кто-то решил что в МОЕМ кабинете недостаточно чисто. - провел пальцами по книжной полке, приближаясь к своему столу и девушке, посмотрел на пальцы, отмечая отсутствие пыли. - Право, если ты найдешь потерявшийся  второй носок от той пары, что мне связала бабуля, я тебя расцелую. - он вмиг перестал быть серьезным и с улыбкой подошел, почти подлетел к девушке, заключая ее в объятия. К черту мораль и этикет, она нужна ему не для того что бы он чинно целовал ее руку, пялясь на грудь, как делают все «джентльмены»
Девушка сидела за его столом, такую вольность он не позволял никому, но для нее это было простительно. Мужчина расцеловал в обе щеки свою прелестную подругу и отошел к камину, желая выкурить свою вечернюю сигару. Он сел на кресло и махнул девушке на диван напротив себя, прикуривая и откидываясь на спинку. - Ох уж эта работа, Милли, ты не представляешь какие же люди идиоты. - Он тяжело вздохнул. Хотелось скорее отправиться домой и продолжить свои опыты в лаборатории, что бы занять чем-то свои руки. Руки хирурга не предназначены для того, что бы быть свободными. Они должны держать скальпель.
Он посмотрел в глаза девушки и против воли нахмурился. Что-то в ее глазах выдавало ее. Он сел поудобнее, глядя в глаза и начиная считывать с них причины ее беспокойства. Ее бегающие глаза, чуть расширенные зрачки... Она что-то знает.
Он затянулся сигарой, размышляя о том, не приходила ли она к нему домой и не нашла ли лабораторию... Хотя, Франк бы ее не выпустил из подвала. На него не действует магия, это его коронная особенность. С тех пор, как из него ушла магия она ушла безвозвратно и даже касаться его не желала.

+1

4

Она хотела бы спросить его, почему он ничего ей не сказал. Она хотела бы спросить его, почему он молчал все это время. Она хотела бы спросить его об очень-очень многом, потому что история становления их отношений такими, какие они есть сейчас, была сложной и продолжительной и Миллисент желала бы знать, желала бы быть в курсе того, что он смотрит на эти самые отношения под совсем другим углом, как мужчина, а не как брат. Это изменило бы слишком многое, это, возможно, изменило бы ее жизнь, потому что не имея возможности выйти замуж за Нотта, Миллисент была вынуждена быть с другим, носить на пальце кольцо другого, быть супругой другого и если бы она знала, если бы у нее был выбор, то больше всего на свете она хотела бы, чтобы это был Азазель. Потому что в ее жизни не было другого мужчины, который знал бы ее так хорошо, который был с ней на протяжении всего времени, что она в нем нуждалась. И если Бэгнольд и могла доверять кому-то, если Бэгнольд и могла любить кого-то еще кроме Ричарда, то этим кем-то был Забини. Почему не сказал? Почему утаил? Почему не признался ей? Почему? Миллисент бы сумела понять, Миллисент бы сумела принять и не ощущала бы той обиды, что чувствовала сейчас. А ей было обидно от того, что за годы их общения, когда она прибегала к нему в дом без спроса и разрешения, он так и не сказал ей того, что было бы значимо для них обоих. Не хотел мешать, зная о ее отношениях с Ноттом? Не хотел ввергать ее в непонимание и сомнения? Не хотел тревожить? Миллисент не понимала, Миллисент не хотела понимать, потому что своим молчанием он лишил ее права выбора. Стоило ему рассказать ей об этом раньше, и сейчас Бэгнольд не сходила бы с ума в безумии собственной слепой ярости от того, что ее выдают за другого. Стоило ему рассказать ей об этом раньше и сейчас Бэгнольд не чувствовала бы жгучих слез на щеках, когда примеряла свадебное платье, потому что ее замужество за Азазелем не казалось бы чудовищной ошибкой, потому что ее замужество за Азазелем не претило бы ей столь сильно как перспектива прожить жизнь с тем, кого она не знала, но кого никогда не смогла бы полюбить, потому что уже сейчас ненавидела всем сердцем. Почему? Почему ты не сказал мне? Этот вопрос немым восклицанием читался в посеревших от непонимания, сомнений и десятков вопросов глазах. Она верила в то, что у Азазеля были причины для этого. Она всегда ему верила. Она даже отчасти понимала его, потому что о подобном не заявишь вот так просто, особенно когда знаешь слишком многое о личной жизни и чувствах человека к другому. Но Миллисент всегда доверялась Забини. Даже в самых-самых сокровенных тайнах она сознавалась ему, пусть и не сразу. Чего ей стоило много лет назад переступить через свою гордыню и свои сомнения, чтобы рассказать ему, кто оставил на ее коже тот самый шрам, что и по сей день болезненно ныл в самые неподходящие моменты. Чего ей стоило, глотая слезы, рассказывать о том, что делает с нею Нотт в попытках утвердить свою власть над женщиной, которая итак принадлежала ему безраздельно. Но она доверилась ему тогда, доверялась раньше и доверялась сейчас, потому что в противном случае ее бы здесь не было. Она нуждалась в Азазеле, нуждалась в разговорах и встречах с ним, нуждалась в его хриплом смехе, нуждалась, потому что любила, пусть даже не так, как он этого ожидал. Так для чего было молчать? Почему нельзя было рассказать все? Она бы поняла, она бы приняла, она бы не осудила. Как можно было судить человека за его чувства? Как можно было судить человека, если ты сама все эти годы была настолько слепа, что не замечала его чувств, зацикливаясь только на своем собственном восприятии, на своих собственных эмоциях, на своей собственной привязанности? Миллисент не знала, что ей следует сказать. Миллисент не знала, что ей следует сделать, потому что впервые за все время общения с Забини, волшебница ощутила себя также, как тогда в поезде, когда новая, противоестественная ситуация не давала дышать полной грудью, не давала сказать то, что хотелось сказать, не давала свободно думать.

Она обнимает его мягко, робко, почти нерешительно, потому что рядом с Забини может позволить себе простые человеческие эмоции и чувства, не требующие чрезмерного проявления привычной в рамках рабочих вопросов и службы Министерству Магии жесткости. Миллисент улыбается. В смятении собственных чувств и мыслей она все равно улыбается, потому что радость от встречи не могут перебить никакие сомнения и никакое непонимание. Она слишком скучала, она слишком нуждалась в нем, чтобы сейчас вот так просто разрушить все то, что их связывало, связывает и будет связывать, потому что Бэгнольд умела быть верной, умела быть благодарной, умела любить искренне и глубоко. Иные сказали бы, что она обманывает себя и его, иные сказали бы, что любовь бывает лишь одного формата и эта любовь между мужчиной и женщиной не имеет вариаций, но это не так, Миллисент это знала. Знала, потому что долгие годы без памяти любила Нотта, растворяясь в нем и больше всего на свете желая быть рядом, зная, что любовь к нему та самая, которую ей должно испытывать. Знала, потому что долгие годы начинала задыхаться, если рядом с нею не было Азазеля, который владел ее тайнами, секретами ее души и мыслями абсолютно, безраздельно и всецело, потому что его она любила ничуть не меньше, пусть даже иначе, чем ей было должно. Могли ли ее осудить за это? Могли ли понять? Миллисент не знала. Она не знала, что ей делать теперь, когда понимала, что мужчина смотрит на нее иначе.

Бэгнольд присаживается на диван непривычно аккуратно. Не садится, поджав под себя ноги, не ложится на него в вольной позе, как это бывало с нею нередко в обществе Забини, а аккуратно присаживается на край, скрещивая руки на груди и беспокойным взглядом скользя по лицу мужчины, - Я представляю. Уж слишком часто твои клиенты встречаются со мной на поле боя почти сразу после твоих сеансов, давая мне возможность в полной мере осознать всю степень тяжесть твоей работы, - она тихо, принужденно смеется, думая, что ей следует делать дальше. Она могла бы молчать и делать вид, что все в порядке, но это было бы для нее слишком. Слишком лицемерно для женщины, привыкшей быть откровенной с тем, кому доверяла и в ком никогда не сомневалась, - Азазель, - она редко называет его по имени. В минуты непринужденного легкого общения предпочитает показательное «Забини», в редкие моменты ссор формализованное «мистер Забини» и лишь в самые ответственные моменты «Азазель». Миллисент не взялась бы объяснить причину подобного предпочтения, но это было именно так и не иначе, так что нынешнее обращение против воли должно было впечатлить мужчину и привлечь его внимание, - Я… Знаю. Мне не следовало… - она кусает губы в тревоге, а затем срывается с места и проходит в беспокойстве по просторному кабинету, избегая взгляда мужчины, - Привычно, я не читаю чужих писем, - взмах волшебной палочкой и письмо небрежно ложится перед Забини, - Почему ты ничего мне не сказал?

+1

5

Такие не плачут. Такие не просят.
Таких ненавидят. Таких превозносят.
Такие боль прячут глубже под кожу,
Ее не увидишь, им имя дороже.

Такие уходят всегда по английски.
Таких не удержишь когда они близко.
Такие свободны. Они одиноки.
Такие несчастны. Их раны глубоки.

Слова. Пустые слова. Она явно боится приступить к сути. Азазель неторопливо докуривает сигарету никак не комментируя ее провокационное заявление. Он знал, она знала. Этого было достаточно, больше никто не должен знать о том, кто она и чем занимается.
Азазель, - Забини понял что все серьезно. Она редко называла его по имени, и это его смутило настолько что он погасил сигарету и откинувшись на кресло закрыл глаза. Он считал свое дыхание. Свое сердцебиение. Его руки покоились на спинке кресла, в правой руке палочка, в левой скальпель который хранился в рукаве халата. Он так и нее снял его.
Он молил всех Богов, что бы это не оказалось тем, чем кажется. Он не желал слышать, что она узнала про лабораторию и считает его монстром, не хочет причинять ей боль.
- Я… Знаю. Мне не следовало… - Когда она встает с места, Забини садится на край кресла, сжимая до боли скальпель в ладони. Как же он желал что бы это оказалось не так... не то. Что ж, Боги тебя услышали, Азазель, получи от них ироничный ответ. - взмах волшебной палочкой и письмо небрежно ложится перед Забини, - Почему ты ничего мне не сказал?
Он мог привести сотни причин для оправдания себя. Почему же он не сказал ей ничего?
Ну что ж, пройдемся по списку.
1. И она же главная- носила имя «Нотт». Уж больно много он слушал от девушки про этого парня, что бы считать что у него есть шанс.
2. Дружба. Сексом дружбу не испортить? Серьезно? Не пробовал, не верю. Ладно, вранье. Не испортишь, но вот браком можно.
3. Страх. Что будет после этого? Изменится ли что-то? Они ведь все друг о друге знают, точнее он о ней. Как она отнесется к его увлечениям? Будет приносить завтрак в лабораторию? Смотреть как домовые отстирывают кровь с его халата?
4. Мать. Кто знал как поведут себя родители, выдай он то, что уже не против свадьбы с милой особой, с которой был помолвлен в детстве.
5. Дети. Нет, нет, нет. Забини определенно не был готов к ЭТОМУ.
6. Дом. Жить в одном доме? В его доме? Прекратить свои опыты или же заставлять девушку знать обо всем? Сохранять от нее это в секрете? Быть как Синяя Борода?
7. Она достойна большего и лучшего чем он. Серьезно. Психопат, маньяк, убийца. Какой из него муж? Какой из него кто либо? Ему бы только скальпель в руках держать.
8. Женщины. Забини мог отказаться от многого, кроме женщин. Они были в его жизни всегда, и так и останется. Потому что он без них не Он. Не целый, не полноценный.
9. Любовь. Он хочет что бы она была только его. Но любовь ли это? И захочет ли она любить его? Сможет ли полюбить не как брата?
10. Она и в первый раз не особо в восторге была, когда их помолвили, где хоть один намек на то, что ее это обрадует?
По этим и по множеству других причин он молчал. Молчал и решал проблемы молча, но как оказалось, слишком долго. За это время нашелся новы кандидат, которого он уж ненавидел и был готов провести над ним серию опытов...а это мысль.
Скальпель и палочка давно уже покоились в халате, не привлекая внимания, в то время как сам Азазель молча встал и подошел к книжному шкафу, доставая из тайника бутылку виски. Это было лучшее виски, какое только существовало, он хранил его для особых случаев. Плеснул на дно стакана. Посмотрел на девушку и плеснул еще.
Ведь за вдову выйти замуж намного проще. И законно. Стоп, но нужно ли это ему? Ей?
Зал бы Азазель, что его мысли через много лет будут искаженны, и уже его жена будет убивать одного за другим своих новых мужей, ведь кроме него не любила ни одного. Ведь он умер в расцвете сил, на пике славы. Знал бы он о том, что его будущая жена будет хладнокровно убивать своих последующих мужей, чувствуя что они не он. Понимая, что ни один из них не похож даже отчасти на Забини. Она будет носить его фамилию и даст ее сыну, ведь никто не был достоин того, что бы стереть память об Азазеле.
А ведь все было так просто. Он хотел что бы Миллисент сама захотела быть его женой. Вот и все. Что бы однажды вечером пришла к нему домой, бросилась в объятия, они поужинали и сели играть в шахматы и она сказала что Нотт ей не подходит. Что все это время возле нее был тот, кто нужен. Тот, кто сможет пройти через все с ней, тот кого она любит.
Он просто хотел знать что он любим. Все так приторно и сладко...
Мужчина сделал большой глоток виски и убрал его. Будь ситуация другая, он бы предложил выпить и девушке, но она ему нужна была в трезвом уме и памяти. Что бы не могла потом смахнуть на то, что была пьяна или что-то еще.
- Когда мы закончим, я сотру эти воспоминания из твоей памяти.- Это было первое что он сказал. Забини сел напротив девушки и ловким мановением руки достал волшебную палочку, заклиная комнату. Еще не хватало что бы их кто-либо услышал. Это было бы чересчур.
Мужчина сел на краешек кресла и пристально вгляделся в лицо девушки.
- Потому что ты меня не любишь. Потому что я не Нотт. Потому что я опоздал.- он пожал плечами.- Это не имеет смысла, понимаешь?- Забини дико рассмеялся. Это был смех сумасшедшего, обреченного на одиночество сумасшедшего.
Мужчина встал с кресла и принялся ходить по кабинету.
- Ты бы не смогла жить с таким чудовищем как я. Не смогла любить меня таким, какой я есть, а я не изменюсь!- он резко обернулся. На фоне огня в камине его глаза казались алыми, багровыми. С его левой руки на ковер капала кровь, потому что он зажал лезвие рукой. Он хотел ощущать боль. Ту боль, что он причинял морально девушке, он компенсировал физической болью. Наигранность.
Он не хотел ничего решать. Он мужчина, он трусливое создание, которое создал по недоразумению Бог, после чего создал женщину, что бы она вела это глупое трусливое создание за собой. Что бы она принимала решения и внушала мужчине, что это он решил и это ОН так хочет. Забини дикий зверь, и приручить его не в силах никто, кто не сможет отличить его маски от него самого.
А чего хотел Азазель? Обнять? Поцеловать крепко в губы и предложить сбежать? Грозиться что убьет ее мужа и они будут вместе? Счастливы?
А положено ли таким как он счастье? Столько вопросов и ни  одного ответа. Да, он безумно хотел ее поцеловать. Показать ей то, что он не хуже Нотта, не хуже ее будущего мужа. Что бы она была его на час, два, неделю... Когда у них там свадьба?
Мужчина обезумел, его я разрывалось на две половины, в то время как одна половина требовала что бы он сейчас же поцеловал девушку, вторая половина требовала сделать все, что бы она и думать забыла об этом письме. Сделать так, что бы она возненавидела его.
Но был и третий вариант. Он поцелует ее, он подарит ей самый лучший вечер, ночь, день...столько сколько она захочет, а потом сотрет ее воспоминания. Сотрет так, будто она проболела в Мунго эти дни, будто не было тех счастливых часов и дней с ним. Мазохизм. Но быть может она не захочет возвращаться к неизвестности? Предпочтет остаться с ним?
Безумие. Его мысли путались одни с другими. Схватив со стола небольшую коробочку он закинул в рот три таблетки, глотая их. Еще не хватало в приступе ярости задушить Милли. Он бы себе этого никогда не простил.

Отредактировано Azazel Zabini (2013-05-23 01:38:21)

+1

6

Миллисент смотрит на него выжидающе, требовательно, где-то даже жестко. Ей вдруг становится обидно от того, что он не смог довериться ей, не смог рассказать того, что касалось их обоих, не смог поведать о том, что могло бы значительно и ощутимо изменить ее жизнь, не вынуждая выходить замуж за того, кого она не знала и не хотела знать просто потому что брак по принуждению, брак ради сохранения своего доброго имени и доброго имени семьи был ей настолько чужд, что Бэгнольд задыхалась от одной мысли и с трудом смотрела на вероятного будущего мужа, настолько он был ей противен. А Забини знал, знал от первого и до последнего момента, что она сходит с ума от перспективы заключения этого союза и молчал, не желал ничего менять и ничего делать, хотя прекрасно понимал, что мог бы. Не хотел мешать ее счастью? Боялся? Знал, что она любит Нотта? Жалкие оправдания, не впечатляющие мысли, потому что Забини не мог не знать, что не имея возможности стать супругой Ричарда, она предпочла бы Азазеля любому другому мужчине. Любому, не говоря уже о том, кто видел в ней лишь выгодную партию, пустоголовую покорную воле мужа девицу. Но владея информацией, заведомо зная о том, что происходит в ее жизни и о том, как это можно изменить, он ничего не сделал. Не захотел. Не стал даже пытаться. Что чувствовала Миллисент помимо жгучей обиды, терзающей сердце? Разочарование. Сомнения. В нем, в самом себе, в том, что происходит. Но Бэгнольд покорно и терпеливо ждала от него ответа, ждала тех самых слов, что станут объяснением его поступка, если можно было назвать таким образом годы его молчания о том, что она имела право знать. И это должны были быть очень убедительные слова, слова, которые не станут глупой банальностью, жалким оправданием собственной слабости. Она не могла этого понять и простить не смогла бы тоже. Ненавидела нареченного ей в супруги уже сейчас и знала, что могла бы этого избежать, если бы Азазель был достаточно уверен в ней и рассказал бы правду. Быть может, Бэгнольд и была виновата сама, быть может это ее вина, что она все эти годы не замечала, не видела того, что он испытывает. Не оказалась достаточно проницательной для того, чтобы увидеть его внимание, его любовь, будучи зацикленной на своих отношениях с Ноттом – с мужчиной, который если и любил ее, этой любовью ломал ее жизнь, терзал ее сердце, рвал на куски душу. Азазель всегда вел себя с нею иначе, Азазель всегда был рядом, Азазель никогда не смел обижать ее, причинять ей боль, заставлять ее чувствовать то, чего она не хотела бы чувствовать рядом с мужчиной. Азазель был ее опорой в моменты, когда не хватало сил. Азазель был. В то время как ни брата, ни Нотта, ни родителей, никого другого рядом не было. И что теперь? А теперь все было по-другому. Теперь Миллисент не взялась бы сказать, во что ей следует верить, а во что нет. Теперь Миллисент сомневалась в каждом его жесте, в каждом его в слове, в каждом его поступке. Что было правдой, а что нет? Что он делал ради нее, а что ради собственного спокойствия? И почему, почему дементор подери, он не мог сказать ей того, что она хотела бы знать, почему он не мог сказать ей того, что могло спасти ее от брака с тем, кого она заведомо ненавидела, от брака с тем, кто будет истязать ее своей глупой навязчивостью, ограниченностью, ханжеством? Миллисент готова была кричать от непонимания, топать ногами и требовать ответа, как она, бывало делала, когда ей было не более трех лет. Но волшебница стоит посреди комнаты – беспомощная, слабая, тихая и взирает на Азазеля исподлобья, желая услышать его оправдания просто потому что больше она ни на что не способна. Не привычная слушать чужого глупого невнятного лепета, не привычная слушать чужих оправданий и слов, Миллисент сейчас ждала от Забини именно этого, заведомо зная, что никакое из его слов не спасет ситуацию, никакое из его слов не объяснит поступка, за который Бэгнольд неизменно станет его винить.

- Нет, не сотрешь, - жестко отрезала Миллисент, неспешно прогуливаясь по кабинету со скрещенными на груди руками. Он слишком многое на себя брал и слишком многого ожидал. За годы общения с Бэгнольд, он уже должен был усвоить, что больше всего на свете она ненавидит, когда решают за нее, когда лишают ее права выбора, когда якобы избавляют ее от проблем, но вместо этого просто ставят в тупиковую ситуацию. И если Забини вдруг решил, что она позволит ему сделать это снова – он и правда не знал о ней ровным счетом ничего и это больно било по самолюбие и по чувствам, остававшимся все это время неизменными, - Ты итак берешь на себя слишком, неприлично много. Решаешь за нас обоих, возможно, много лет, принимаешь решения, которые могли бы изменить наши жизни к лучшему и даже не ставишь меня в известность, - она тяжело выдыхает и опускается в кресло, пальцами сжимая подлокотники до легкой боли, не давая выхода подлинным эмоциям, которым впору было бы снести к чертям собачьим все его мнимые оправдания и показательную уверенность в том, что с ним Миллисент не сможет быть счастливой. Она сама решала, с кем могла бы быть счастлива. И уж конечно же, у нее было бы куда больше шансов на это самое счастье с человеком, который был с нею рядом всегда, чем с человеком, которого она еще ни разу не видела, но которого уже ненавидела так глубоко и так страстно, как может только женщина, не имеющая возможности любить и быть любимой из-за обстоятельств, - Нет, не понимаю, Азазель. Для кого это не имеет смысла? Для тебя? Для меня? Для кого? Или ты и правда считаешь, что для меня было бы лучше стать женой очередного рафинированного аристократа и зачахнуть в его доме, задохнуться от смрада безделья и повсеместной лицемерной глупости? – она закрывает глаза и в нервном жесте проводит по лицу руками. Искренне не понимает ни его слов, ни его мотивов, поднимает темные глаза на мужчину и устало склоняет голову к плечу, - А ты меня спросил? Ты моим мнением поинтересовался? Ты знаешь, что я чувствую и ощущаю? То, что ты – не он, не делает тебя хуже или лучше. То, что ты – не он, не лишает тебя моей любви, моей привязанности, меня самой. То, что ты не он – не значит, что я не люблю тебя. Нотт – это Нотт. Причем тут ты? Причем тут то, что ты чувствуешь? – она не переходит на повышенные тона, не кричит, не впадает в истерику, не плачет. Бессилие. Бессилие и непонимание – это все, что Миллисент ощущает сейчас. Она любила Азазеля. Не так, как нужно мужчине, который хотел бы быть рядом с женщиной, но в рамках того, что Бэгнольд всегда избегала любых видов привязанности, это значило слишком, непомерно много. А он этого не чувствовал, он этого не понимал. Не знал, что ей наплевать на все его сомнения, на все его страхи, не осознавал, что она бы почти любому мужчине предпочла бы его. Этого было мало? Этого было недостаточно? Почему? Бэгнольд не понимала и не хотела понимать.

- Позволь мне самой решать, с кем бы я смогла жить, а с кем нет. Кого бы я могла любить, а кого не могла бы. Из каких соображений ты делаешь такие выводы? Кто навел тебя на такие мысли? Или за годы общения со мной, ты так ничего и не понял, м? – она почти с интересом смотрит на мужчину, потирая подбородок тонкими пальцами и тем самым выдавая свое предельное раздражение, болью отдающееся в висках, - Мне объяснить тебе? Мне рассказать тебе о том, что вас всего двое? Двое мужчин, которых я готова признавать, двое мужчин, к которым я чувствую что-то помимо раздражения. Мне помочь тебе осознать степень всей трагедии, которая неизменно случится, когда я выйду замуж за очередного чистокровного ублюдка? Мне рассказать тебе о том, что он станет считать меня своей вещью, а я стану ненавидеть его так сильно, как это только возможно за один факт его существования. Ты любишь меня? Любишь, скажи мне? Тогда почему я выхожу замуж за другого? Тогда почему я обречена вечность провести с человеком, который мне омерзителен, когда могла бы стать женой того, кто дорог мне гораздо больше, чем мог бы себе представить?

+1

7

Но ты не увидишь, их сердце закрыто.
Никто не забыт и ничто не забыто.
Леча свои раны стаканами виски,
Они забывают обиды и близких.

Их крылья поломаны. Жизнь опустела.
Осколки мечты впиваются в тело.
Поглубже педаль и ветер по венам.
Они не вернутся. Им нету замены.


Она кажется так и не поняла всей иронии ситуации, что ж. Это его работа- с мозгами копошиться и сейчас он будет не с Миллисент, а с пациенткой. С человеком, которому надо открыть глаза. Мужчина отвернулся и положил скальпель на книжный шкаф, возле любимых книжных томов, кровь его мало смущала, он же врач. Его таким не испугать, зато кровопускание как всегда прочистило мысли.
Как только девушка села на кресло он рывком оказался над ней, положив руки на ее руки и шепча ей почти в губы, не давая пошевелиться. Он прижал ее к спинке кресла, пристально вглядываясь в глаза. Их губы почти соприкасались во время его речи. Он никогда еще не бывал так близок и так далек к ней. Никогда.
- Я решал? Женщина ты сходишь с ума! Ты решала с кем быть, ты решала когда нам видится и видится ли. Ты решала любить меня или нет. Ты даже решала поедем ли мы домой на каникулы или останемся в Хогвартсе. Ты решала пойти на бал и праздники со мной, или предпочесть мне...его. Ты решила выбрать Нотта, ты ошиблась, но ни разу даже не попыталась спросить а как я. А зачем? Я же великолепный доктор мозгоправ, не правда ли? Я же могу и сам во всем разобраться, я же бесчувственное животное. Я же такой же как все. Как все мужчины, я же за тебя все решаю! Ты решала за нас двоих, с тех пор, как я на четвертом курсе спросил какой мне галстук подобрать к костюму. Ты же это любишь- принимать решения. А какое решение ты приняла, а?- он оскалился.- Покорно выйти замуж за как ты там его назвала? Ненавистного чистокровного, да?- его рука продолжала кровоточить отчего пальцы и кисть девушки стали пропитываться его алой болью, страданиями и непониманием.- Ты не решала вообще ни-че-го? Ты это говоришь мне? Серьезно, мне? Я знаю тебя, как не знаю даже себя, я отдал тебе все. Даже то, что не положено. Где это видано, что бы решала девушка, но я доверил все тебе. Ты же этого так хотела. И итог? Ты не способна решать!- он рывком отстранился от девушки.- И как только я взял все в свои руки, оказалось что поздно. Если бы решал я, ты бы была моей женой на сведущий день после похорон твоего дяди, что бы моя мать нас не отравила на пару, или же сразу после седьмого курса, если бы было плевать на нее. Но я дал шанс тебе САМОЙ решить кто тебе нужен. И ты решила.
Азазель, отвернувшийся, слизал кровь со своей ладони.- Никогда, слышишь, никогда не смей говорить, что я тебе не позволял решать. Ведь большего бреда я в жизни не слышал.
Забини причиняло боль осознание того, что он положил под ноги девушки все, на что она ответила ему презрением. Презрением и злостью. Она считает что он ужимает ее. Что он цепляет на нее оковы, в то время как он желал для нее всегда лишь свободы и полноценности. Она на столько привыкла к их общению, что уже даже не помнила, видимо, как все обстоит на самом деле.
Она- безумно влюбленная в Нотта девушка. Он- лучший друг-подружка. Почти как друг-гей, мило не правда ли? Азазель всегда выслушает, всегда поймет. «Азазель одень не красный, а серебряный галстук», «Забини, не смей одевать бабочку!», « Забини, в пятницу в шесть вечера ты мне нужен». Она решала где и когда. Не ее условиях были правила, но это было так естественно...
Почему он не открыл карты? А вот скажите, если вы едите пиццу и вам вдруг признается в любви пирожок с капустой какова будет Ваша реакция? А теперь представьте, пиццы давно нет, голод пожирает изнутри, как раскаленная лава, поднимаясь в желудке и тут появляется пирожок. Но это будет Ваше желание. А не навязчивое маячанье пирожка.
Пока она не захочет полюбить Азазеля, она его не полюбит. По-настоящему. Как мужчину. И для этого он не может сделать ровным счетом ни-че-го. Разве что застрелиться.
Она любит и будет любить Нотта, а Азазеля не устраивала роль на скамейке запасных. Либо все, либо ничего. И решить этот вопрос он намеревался как раз в ближайшие дни. Поставить все точки, да и расставить прочие знаки препинания не помешало бы. Поэтому он спросил позволения о браке, рассчитывая на лучшее. Взглянул на часы. Столик заказанный во Франции с видом на Эйфелеву башню уже наверняка отдан другой паре. Азазель улыбнулся пустоте, а ведь он чуть не сделал девушке сегодня предложение сбежать. Сбежать ото всех, покинуть эту страну. В кармане лежало кольцо. В нежно голубой коробочке от Тиффани с большим, практически неприличных размеров камнем. Благо, его профессия достаточно редка и важна что бы был приличный заработок, это уже не говоря о том, что фамильные ценности составляли немалую часть его жизни и банка. Рука на автопилоте залезла в карман белых брюк, теребя коробочку. Удивительно как кровавая ладонь не оставила отпечатков нигде кроме ковра, ладони Милл и ручке кресла. Простое бытовое заклинание и все будет в порядке. Кроме нервов.
Азазель улегся на кушетку на спину, закрывая глаза и продолжая слушать девушку.
- Нас всегда было трое. Я ты и Нотт. У тебя всегда было двое я и он. У меня всегда было оно-ожидание когда ты вернешься от него и «никаких бабочек на приемы, Забини». -Юноша достал из кармана коробочку и перебирал ее пальцами, играя почти как котенок.- А знаешь. Я убью его. На свадьбе. Мужа твоего. Приду весь в белом и убью.- он говорил это спокойным житейским тоном, будто рассказывал о прогнозе погоды.- После чего закину тебя на плечо и увезу во Францию. Или Италию.- Глаза спокойно и уравновешенно смотрели на коробочку.- А если Нотт решит появиться в той новой жизни... Я убью и его. Или тебя, если решишь вернуться в его жизнь ты.- Он повернул голову, спокойно глядя на  Миллисент.- Как думаешь, я способен на убийство?- ухмыляется. Довольно и спокойно. Еще как способен, что не раз доказал в своей лаборатории. Что каждую неделю доказываешь, каждый день. Выжигаешь из себя человека, оставляя лишь пепел.
Забини сам смутно понимал для чего он это говорил. Для нее, для него? Что бы успокоить? Кого из них? Все же итак предельно ясно. Она хочет быть с ним, лишь потому что не хочет быть с незнакомцем. Но на самом деле ей нужен лишь Нотт. А что нужно ему? Мужчина задумчиво водил языком по тыльной стороне зубов. Спокойствие? Гармония?  Миллисент?
У него не было ответов и на эти вопросы. Просто он считал это правильным. В конце концов, судьба не зря их обвенчала в тот первый школьный день. Можно найти тот уговор матерей, ведь главное условие семья Милли выполнила. Найти договор, сказать что брак между  Миллисент с незнакомым парнем не возможен, так как она обещана другому.
Забини улыбнулся. Он искал решение. Он обдумывал решение и действие, а она лишь кричала. Кричала, истерила, и злилась. Но он не мог ни дать ей желаемого, или по крайней мере иллюзию желаемого.
- Тебе же нравится решать. Решай.- он кинул коробочку ей в руки и сложил руки на груди. Пусть девушка осознанно примет хоть какое-то решение. ОН согласится с любым. Как и всегда. И да, он никогда не носил бабочки. Никогда.

+1

8

Насколько значимой могла быть дружба между мужчиной и женщиной? Могла ли дружба между мужчиной и женщиной вообще быть значимой? И могла ли она быть настолько же значима, насколько была любовь? Миллисент не знала. Не знала, потому что в ее жизни нельзя было провести такого четкого разграничения, не знала, потому что в ее жизни не было абсолютного и недвусмысленного показателя, который отделил бы одно от другого, потому что то, что было между нею и Ноттом сводило ее с ума, временами заставляло сердце перестать биться, причиняло боль и доводило до белого каления, до самой грани, на которой Миллисент грозилась сойти с ума. Он не жалел ее чувств и не жалел ее привязанностей. Он просто хотел обладать ею – всецело и безраздельно и если Бэгнольд когда-то и слышала слова о любви из его уст, то эти слова были насквозь пропитаны жестокостью и самодовольным чувством обладания, что никак не вязалось с тем, что чувствовала сама Миллисент. Но она не могла отделаться от ощущения нужды в Ричарде, она не могла быть без него, не научилась существовать без его участия в своей собственной жизни, пусть даже зачастую это участие не доставляло ей ничего кроме боли. И это могло быть ее главной ошибкой, это могло быть ее главным испытанием, за которое она станет расплачиваться всю свою жизнь, но ничего поделать Бэгнольд не могла, даже если бы хотела. А она хотела. Потому что своей нелепой привязанностью, своей мнимой любовью к этому мужчине она роняла в грязь свое имя, она позволяла ему причинять ей боль, она позволяла ломать ее по своему усмотрению и на свой вкус. Позволяла делать то, за что любой другой мужчина поплатился бы своей никчемной жизнью. Позволяла и называла это любовью, хотя никогда не была уверена в том, что для Нотта является чем-то большим, чем просто еще одной девочкой, чья судьба для него ничего не значит. А рядом всегда был Азазель. Спокойный, легко воспринимающий ее слезы, капризы, чувствительный к ее боли, к ее переживаниям и ее чувствам. Никогда не эгоистичный и всегда верный своему слову не оставлять ее, пусть даже это слово было силком вытащено из одиннадцатилетнего мальчишки перед поездкой в Хогвартс. Она ценила это. Она действительно это ценила, потому что натура Миллисент была такова, что она не умела и не хотела верить людям и верить в людей. Азазелю она верила всегда и всецело. И в самого Азазеля верила ничуть не меньше, потому что это было единственным, что и правда имело для нее значение в тяжелые дни упоения собственным горем и собственным частичным безумством, до которого волшебница доводила себя день за днем только из-за чувств к Нотту, который глубину этих чувств оценить был не в силах. Почему тогда Миллисент никогда не смотрела на Забини как на объект вожделения? Почему не расценивала его как вероятную партию? Потому что Бэгнольл начисто была лишена того самого женского чувства, которое позволило бы ей нафантазировать так много всего, за что потом было бы стыдно. Она обладала чересчур критическим умом и этот ум расценивал не скрытую природу вещей, а лишь то, что было видно без всяких домыслов, дополнительного анализа и скрытых мотивов. Забини умело играл роль ее друга, ближайшего товарища, брата, на которого она всегда могла положиться. Никогда ничего от нее не ждал и никогда ничего не требовал. А Миллисент не умела быть другой, Миллисент не умела воспринимать отношения с людьми иначе, чем они выглядели первоначально. А первоначально ее отношения с Забини были такими, каким она видела их до сегодняшнего дня. Друзья. Лучшие, верные друг другу и своим словам. Для нее это было также просто и понятно, как трудно и чуждо для него. Но правда была в том, что Миллисент меньше всего на свете хотела бы заставить его переживать то, что он переживал все это время, правда была в том, что Бэгнольд любила его, а причинять боль любимым людям она не умела, не хотела и ни за что не стала бы, пусть даже она делала это ненароком много раз. И это было еще одной причиной, по которой она хотела бы знать то, что он скрыл от нее. И это было еще одной причиной, по которой она злилась из-за того, что он молчал. Она столько времени стремилась уберечь его от переживаний за себя, она столько времени делала все возможное для того, чтобы их отношения не мешали его жизни, что узнав о его чувствах, Миллисент не знала, как ей следует себя повести. Просить его простить ее? Это было бы верным. Но настолько же глупым, насколько все то, что она могла бы сказать и сделать, потому что годы прошли, а ее проницательности не хватило на то, чтобы увидеть главное. Она винила себя за это. Винила весь тот час, что шел этот разговор, винила все то время, что тяжесть на сердце сдавливала грудную клетку, образовывая ком в горле. Она молчит. Не пытается отстраниться и смотрит прямо ему в глаза – без страха, без сомнения, несмотря на то, что его ярость была очевидно. Миллисент не отрывает взгляда, Миллисент не боится. Обида все еще заливает разум и душу, мешаясь с гневом и неизменным отчаянием, от которого ей было трудно дышать. Она только трет ладони, размазывая его кровь по своей коже, вздрагивает и трет снова. Опускает глаза в пол, закрывает и молчит. Молчит, потому что не знает, что ей следует сказать. У него за эти годы было намного больше времени для понимания ситуации, чем у нее. А Миллисент привыкла прежде пускать в ход жестокие жернова разума, а затем уже чувства и эмоции. Сейчас против воле последние превалировали над первым и она никак не могла взять себя в руки. Хотелось устроить истерику, хотелось кричать на него, хотелось плакать. И в то же время хотелось уйти и оставить его одного просто за то, что он не был достаточно милосерден для того, чтобы рассказать ей правду. Кто знает, как было бы все на самом деле, если бы однажды он озвучил то, что она узнала только сейчас. Быть может, в ее жизни уже не было бы Нотта, не было бы той боли и тех сомнений, что были сейчас.
- Ты не давал мне никакого шанса и даже не пытайся оправдывать себя таким образом, потому что шанс это когда ты даешь человеку выбор. Какой выбор был у меня? Откуда мне было знать, что ты не пускаешь слюни по Мэри-Джейн с седьмого курса Слизерина по сей день? Откуда мне было знать, что одна из твоих любовниц – не твоя будущая жена в недалеком будущем. Откуда? Кто сказал мне, что ты испытываешь ко мне нечто большее, чем братские чувства, которым ты дал волю, когда на матче искромсал того мерзавца, что оставил шрамы у меня на коже? Откуда, скажи мне? Это называется шанс? Это называется выбор? Ты оставил меня в неведении вместо того, чтобы сказать то, что должен был сказать уже давно. А хотела знать, Забини. Слышишь меня? Я бы хотела это знать, потому что ты этого никогда не поймешь, но во многом ты мне дороже, чем он, просто потому что он никогда даже не попытается понять меня так, как понимаешь и знаешь меня ты. Но тебя ведь это не интересует, правда? Не интересует, ведь ты уверен, что я бы отдала предпочтение ему, если бы знала, - она не спрашивает, констатирует факты, от которых так сильно колет в груди, что становится трудно дышать. Ей больно от его непонимания. Ей страшно от его поведения. Ей непонятно, зачем все это, если он решил все уже много времени назад. Миллисент зла. И она не может объяснить ему причины своей злости, как не может объяснить их самой себе. В мгновение ока ее вера в Забини пошатнулась, ее вера в них обоих дала трещину и Бэгнольд не знала, что ей делать дальше. Бэгнольд, всегда уверенная, всегда имеющая тысячи вариантов и миллионы вариаций не знала, что ей делать дальше. Встать и уйти? Не видеться с ним никогда больше? Она так не могла, пусть это было бы разумно.
- Ты не первый, кто мне это обещает, Азазель, - она усмехается как-то тяжело. Нотт уже обещал убить ее жениха как только наступит время, точно так же как обещал убить любого, кто осмелится к ней прикоснуться хоть пальцем. Миллисент все помнит, Миллисент ничего не забыла. Выдыхает тяжело и протягивает руку, чтобы поймать светло-голубую коробочку, в которой увидит то, что и ожидала увидеть. Не слишком ли поздно только? Не слишком ли поздно он опомнился? Не слишком ли поздно взял в толк то, что ему следовало бы понять уже очень давно? Миллисент усмехается. Тяжело, грустно усмехается и поднимает на мужчину глаза, - Это предложение, Забини? – она поднимается из кресла, оставляя кольцо лежать на подлокотнике кресла, - А что делать будешь, если я соглашусь? Снова скажешь, что я уже давно все решила?

+1

9

Не трудно придумать зеленое солнце. А трудно придумать мир, в котором оно будет естественно.

Как бы это омерзительно не звучало, но он сомневался. И сомневался в себе. Большая часть слизеринцев рождается с атрофированным данным чувством, в то время как Азазелю его перепало с лихвой. Сомневался ли он в том что она выберет Нотта, а не его? Нет. Он был уверен в этом факте. Огонь, который он разжигал в ней, был слишком ярок, что бы Милл заметила спокойное пламя по имени Азазель. Его пламя горело всегда, но это не мешало его не замечать. Он Нотт делал с ней то, за что Иуда давно бы с ним расквитался, если бы не знал что этот засранец так дорог ей. Он не мог позволить себе убить его тогда, она бы ему это не простила. А исчезни столь заметный юноша с радаров магического сообщества...это вам не сквибов и полукровок красть. Это намного более опасное мероприятие.
И вот слово замаячило это слово- Любовь. От чего все считают, что оно вообще существует? Это же просто слово. В чем смысл этих игр в люблю-не-люблю? Ему в одиннадцать лет показали девушку и сказали, что она его будущая жена, что ему следует оберегать ее, заботиться о ней и никогда не бросать. Что она из достойной семьи и хорошо воспитана, что она так же как и он, будет о нем заботиться. Про любовь не было ни слова. Мужчина молча лежал на койке и рассуждал. Он переваривал слова девушки, хватит с него эмоциональных порывов, хотя без них он выглядит как эгоистичный мертвец. Психолог не может говорить ровным дружелюбным голосом с самыми близкими. Это неуважительно. Это навевает мысли о том, что он проводит терапию, что он воздействует на семью. Семья?
Что есть семья? И смогли бы они создать свою семью? Он задумался. Вопрос не однозначный и определенно сложный.
Но почему Миллисент никогда не смотрела на Забини как на объект вожделения? Быть может из-за той помолвки? Или из-за того матча? Может она поняла в какой-то момент, что Забини спокойно ради нее пойдет на убийство и испугалась? Нет... только не Милли, она не из таких. Тогда остается только два варианта. Либо он е в этой роли не устраивал, либо она даже не рассматривала такой вариант.
Но мужчина был счастлив. Он прожил эти годы не в мучениях, как она могла думать. Он был рядом, касался ее рук, щек, вдыхал запах ее духов и шампуня. Он всегда мог определить какими духами она пользуется и каким шампунем. Даже гель мог распознать.
Она просто не хотела видеть правду. Ей было уютно в той нише, что у нее была. Друг- Забини и Нотт- любовник. И не было тут месту парню- Азазелю, жениху, любимому. Места хватало только для друга. И ее решений по этому поводу не было никаких. Даже когда он пригласил ее на медленный танец на выпускном, когда с его губ чуть не сорвалось заветное признание... Она шептала ему о том, с кем пришел Нотт и как она ненавидит и его и эту девушку. Момент был испорчен, а больше таких моментов и не случалось.
- Как будто на фоне Нотта у меня было много шансов. Я был лучше его во всем, так что не говори мне про «никакие шансы», мне это знакомо. - Азазель не сдержался и сел.- Серьезно? Не моя будущая жена? Мне 25 лет, Милли, все наши ровесники уже давно повыскакивали замуж и женились, по-твоему я что яица высиживал все эти годы?- Он недоумевал. Сколько выгодный партий он упустил, скольким было отказано только для того, что бы Миллисент еще пригляделась. Что бы она разглядела его. Что бы заметила наконец. Он разругался со своими родителями из-за своего упрямства, уж если бы не его любовницы, отец бы точно придушил его голыми руками, решив что сын вдруг стал нетрадиционно ориентированным.- Ты бы хотела знать?  Я бы тоже хотел знать. Ты меня любишь? Как брата или не только, а? Я тебя приглашал на танцы, в Хогсмид, еще скажи что не помнишь как нас дразнили на шестом курсе, что мы пара. И какая твоя была реакция? Ты отбрыкивалась, будто я...будто маггл какой-то.- он буквально выплюнул это оскорбительное- маггл. Это был один из самых унизительных моментов в его жизни, да, сверстники бывают жестоки и любят посплетничать, но что бы вот так просто заявить о том, что он ей НИКТО.
Мужчина встал с дивана. Прислоняясь к камину.- Я не обещаю. Я убил того гриффиндорца.- Блеск в его глазах снова начал загораться алым сиянием. Демоны в нем одерживали верх над разумом, состраданием и чувствами.
Это предложение, Забини? – она поднимается из кресла, оставляя кольцо лежать на подлокотнике кресла, - А что делать будешь, если я соглашусь? Снова скажешь, что я уже давно все решила?
Забини расстегнул манжеты белоснежной рубашки и положил золотые запонки на камин, делая это медленно, будто вкладывая какой-то смысл.- Нет. От слов нет правды.- Он приблизился к девушке и взял ее руку в свои, не обращая внимание на обилие его крови на ее/его руках. Он медленно развернул руку девушки, приглядываясь к костяшкам на пальцах и коснулся ладони губами. И застыл.  Его пальцы взялись за кисть, где обычно засекается пульс. Азазель подался вперед впервые за все многочисленные годы общения с  Миллисент целуя ее в губы. Это был не поцелуй бабочка, едва порхающий, это был поток чувств. Если она не хочет верить, слышать, знать, соглашаться, он заставит ее почувствовать. Она ощутит все то, что испытывает он, Азазель заставит ее поглотить всю страсть, всю надежду, что он испытывал на протяжении этих долгих лет. Вторая рука легла на плечо девушки, он развернулся, прижимая ее спиной к стене, пальцы обхватили ее пальцы, переплетаясь и прижимая к книжным полкам. Дальше пусть говорит язык тела. Он искреннее, честнее. Его труднее обмануть. Пульс, сердцебиение и дыхание, их контролировать могут редкие специалисты, например сам Азазель. Милли же таким набором навыков не отличалась. Ее пульс говорил за нее. Он выпустил руку, которой замерял пульс, обнимая девушку за талию.
Свершилось. То о чем он мечтал более десяти лет, он ее целует. Эти губы, что так часто были на расстоянии одной секунды до поцелуя, эти руки, которые он желал что бы всегда гладили его голову, зарываясь в его непослушные волосы. Она была воплощением мечты для юноша Азазеля, соблазняя своей с одной стороны непокорностью, но с другой прилежностью. Пока она считала себя его невестой, она старалась ему лишний раз даже на глаза не попадаться, что бы не вынуждать его бросать все свои дела и заниматься тем, что ходить с ней/за ней/по ее делам. Маленький джентльмен пятикурсник был счастлив. В тот вечер она позволил ей ответить на вопрос о том, пара ли они, предпочитая работать кулаками, а словесную демагогию оставляя Милли.
Его губы жадно исследовали такие мягкие и нежные губы Миллисент, казалось что за такое счастье неминуемо последует последствие. Сейчас ворвутся сотрудники Мунго, авторы, Пожиратели, да кто угодно. Но никто не ворвется. Кабинет практически полностью изолирован от остального мира его же заклинаниями.
Сердце билось не в такт, механизм, что никогда не работал правильно, пошел казалось вообще в обратную сторону. Тик- так. В ритме танго, вальса, вольты. В ритме современной музыки. Все что было самое лучшее пробуждалось, покрывая слоем инея всех сими демонов. Алчность, похоть, гнев... все уходило на второй план, когда он целовал эти губы. Не было желания убивать, не было потребности кому-то что-то доказывать. Она тут. С ним. И пусть это стало возможным только из-за упрямства Нотта и из-за того что он осел, но это так. Кай нашел свою Герду, после стольких Снежных королев и теперь не позволит ей забыть про него.

+1

10

Она дрожала от его слов, она дрожала от его взглядов, она дрожала от его близости, потому что впервые столь явно ощущала, что он делает и говорит не то, что делал и говорит обычно, а от этого Миллисент явственно чувствует, как начинает терять контроль над ситуацией и доселе не казавшейся простой. Ей страшно. Ей страшно от того, что еще может сказать и сделать теперь, когда она все знает и ему уже нечего терять, ему уже нет нужды прятаться за глупыми оправданиями, сомнениями и надуманными страхами. Впервые Бэгнольд ощущала себя рядом с ним совсем иначе – тяжело, больно, страшно, почти безнадежно, впервые рядом с ним Бэгнольд чувствовала себя лишней в то время как в самом деле была ему нужна. Волшебница даже не взялась бы объяснить какофонию своих чувств и эмоций. Она просто знала, что не может сейчас встать и уйти, а это было слишком мощным показателем того, что что-то не так. Отсутствие возможности сделать то, что ставит точку единожды и навсегда указывало на то, что Миллисент просто не хочет ставить этой точки, Миллисент просто не хочет заканчивать то, что для нее только началось. Она знала, она прекрасно знала, что ей следует сделать, что ей следует накричать на него, обвинить в предательстве, разрыдаться, отвесить пару пощечин, а затем убежать в попытке скрыться от собственных слабостей. Именно так бы поступила любая рафинированная аристократка всей проклятой Великобритании, но только не Бэгнольд. Она не привыкла прятаться от трудностей, он того, что смущало ее, от того, что заставляло сердце сжиматься, от того, что причиняло боль. И Азазель это знал и каждым своим словом испытывал ее на прочность, хотя Миллисент с каждой фразой все лучше ощущала, что она вот-вот сорвется, что у нее вот-вот не хватит сил противиться колким словам, рвущимся с языка. Она итак слишком многим перед ним виновата и причинять еще больше боли, еще больше страданий, еще больше тревог не может, не хочет и ни за что не станет. Потому что он мог считать что угодно, он мог надумывать себе все, что придет ему в голову, он мог мучить себя своими же домыслами до конца своей жизни, но она любила его, она дорожила им, она боялась не просто его потерять, но сделать что-то, что его ранит, пусть даже это казалось ему ненормальным и неестественным лишь из-за того, что она любила Нотта. В какой-то момент Миллисент даже стало жаль, что он узнал об этом, что слышал о нем так много, что был осведомлен о том, о чем ему не следовало бы быть осведомленным. Бэгнольд чувствовала острую потребность уйти. Уйти не для того, чтобы проставить точки, уйти для того, чтобы все обдумать и сделать выводы, разложить по полочкам все уже произошедшее и все то, чему еще только доведется произойти, а она знала, что произойдет еще слишком многое, прежде чем она сможет с точностью сказать, что следует делать дальше. Одно Миллисент знала точно без всяких излишних обдумываний – она не хотела терять Забини, она не хотела его отпускать. Он был ей нужен. Она не представляла своей жизни без него, без его участия, без его насмешек, советов, без него самого. И он мог в это не верить, он мог в этом сомневаться. Мог. Но он не мог отрицать, что за годы их знакомства стал для нее слишком многим, стал для нее гораздо большим, чем сотни людей вокруг. Быть может, он не умел ценить этого, быть может отрицал важность своей роли, но зато Миллисент умела ценить, зато Миллисент знала насколько он ей нужен и еще будет нужен. Она без него не сможет. Кто возьмет ее за руку, когда сил больше не будет терпеть и биться в бесконечной схватке с самой жизнью? Кто будет рядом с укоризненным взглядом, когда она совершит очередную непоправимую ошибку? Кто убедит в том, что все будет хорошо? Кто? Никто больше, потому что Миллисент не знала людей, которым могла довериться также, как доверилась когда-то ему. Этого было мало? Это не было доказательством того, что он был частью ее жизни, частью ее самой, ее сути, ее сущности? Это ли не главное подтверждение? Или этого было недостаточно? Бэгнольд хотела спросить, она правда хотела знать ответ на эти вопросы, потому что это объяснило бы ей многое, рассказало бы о том, насколько хорошо он изучил ее за эти годы, насколько хорошо понял. Но она не смела спрашивать, не смела разжигать в нем еще больший гнев, еще большую обиду, не смела причинять ему боль, потому что не хотела, потому что он значил для нее гораздо больше, чем тысячи и сотни тысяч вопросов, повисших между ними именно в настоящую минуту.
- Азазель, пожалуйста, - тихо произносит Миллисент, в очередном жесте собственной беспомощности проводя по бледному лицу, - Пожалуйста, не надо. Я никогда не сравнивала тебя с ним. Тебе трудно понять, да, но у вас не могло быть и нет никакой конкуренции отнюдь не потому что ты значишь для меня меньше, или я люблю тебя меньше, чем его. У вас не могло быть и нет никакой конкуренции, потому что ты всегда стремился оградить меня от боли и страданий, в то время как он осознанно их причинял. И если бы тебе хватило смелости сказать мне то, что я узнала только сейчас – я бы давно была твоей женой, я бы никогда не вспомнила о его имени, потому что все было бы совсем иначе. И ты знаешь это, - она выдыхает и вцепляется пальцами в собственные локти, силясь не сказать слишком много, силясь подобрать нужные слова, чтобы только не причинить ему боли, чтобы только не сказать чего-то, что заставит его страдать. Она знала, осознавала степень своей вины в полной мере и степень этой вины была огромна. Сможет ли Миллисент собрать осколки того, что между ними? Сможет ли впервые сделать все так, как нужно не ради себя самой, а ради него? Сможет ли разглядеть все те грани их отношений, что были доселе скрыты? Она не знала. Она боялась очередных своих ошибок и привыкала к новому Азазелю, к Азазелю каким она его еще не знала, к другим его прикосновениям, к другой его близости, к другим его чувствам. Откликалась на каждое касание легкой дрожью, отвечала на поцелуй непривычно робко, нерешительно, осторожно, обнимала его трепетно, но болезненно явственно, как не обнимала никогда доселе. И боялась. Боялась последствий, боялась того, что это разрушит их отношения такими, какими она их знала, разрушит ее понимание, разрушит их обоих. Но не отступалась. Не потому что это было вне ее характера, не потому что боялась обернуться назад, а только потому что происходящее было удивительно правильным, естественным, нормальным. То, что раньше могло бы показаться форменным безумием обретало свой особенный смысл и Бэгнольд не взялась бы сейчас объяснить почему именно так, почему с ним, почему спустя годы. Так много слов, так много воспоминаний, так много пережитого, а она чувствует такие его прикосновения впервые, такие слова слышит впервые, так ощущает стук его сердца впервые. Боится? Нет. Отступает? Нет. Сомневается? Уже нет. Слишком много сказано, слишком много сделано, слишком много, чтобы теперь она ощущала хоть что-то кроме его близости, его тепла, его прикосновений.

+1

11

[audio]http://www22.zippyshare.com/v/76177729/file.html[/audio]
Seven devils all around me
Seven devils in my house

Бэгнольд даже не представляла в какую авантюру ввязывалась поддаваясь своим чувствам к нему. Его жизнь- сломана была с рождения, с того момента как в нем оказался сломанный мотор-сердце, с того момента, как он принял веру сектантов, как он впервые исполнил обряд очищения через бичевание. Забини всегда был достаточно милым и добрым юноше, в то время как Иуда в нем привлекал все новых демонов к себе. Новых демонов, которые поглощали его разум, порабощали его тело и сознание. Тех демонов, которые здравые люди изгоняли бы из себя он лелеял и воспитывал. Холил. Давал им то, что они хотели. Первым был  демон высокомерия. Этот он заставлял юношу тщеславно искать себе славу, маниакально идти на все, ради достижения своей цели, которая была великой, но невозможной. Чревоугодие было следующим. Успех и женщины, вот что им двигало, успех бы как пусть к сердцу. Он решил, что если ему не достает чего-то что бы его полюбила Мирри, то он добьется ее своими головокружительными успехами. Как только он достигнет тех высот, о которых другие даже не могли мечтать, она обратит на него внимание. Она возжелает его. Быть с ним.
Демон гнева был третьим, он настолько прочно поселился в Азазеле, что стал его вторым я. Злой, высокомерный распутник, таким его считала далеко не одна девушка, но тем не менее, всегда на него был интерес. Не было ни дня, когда бы он не мог себе позволить уснуть в объятиях женщины. Он мог позволить себе любую девушку, кроме Миллисент, потому что желаемого всегда невозможно достичь. Всегда.
Праздность. Шикарные приемы, самая дорогая одежда и множество ненужных, лишних предметов, указывающих на то, что он не скуп. Скупой платит дважды, а праздный платит всю жизнь. Желание убивать появилось сразу же после праздности. Как это ни странно. Этот демон, казалось питался всеми предыдущими, ведь его могло пробудить что угодно. От распутной девки до неудачи в лаборатории. И еще два демона, о которых пока умолчим...
Знала ли девушка на что она идет? Врятли. При ней его демоны запирались на засовы, и если высовывали свои лики, то все же не в полной мере. Быть может он молчал не из-за этого? Кто знает, возможно, причина его молчание- это самобичевание. ОН не считал себя не достойным. Он ХОТЕЛ так считать.
Хотел что бы она была особенной, что бы у него был идеал к которому стоит стремиться, выдумал для себя ее идеальный образ, не обращая внимание на ее грехи и несовершенства. На ее отношения с Ноттом, которые трудно назвать праведными. Азазелю нравилось доставлять себе мучения. Представлять себя и ее вместе, а на утро выслушивать ее о том как ее возлюбленный с ней жестоко поступает. Это все так глупо и неправильно, что не могло его не заинтересовать. Увлечь. Это то, чем он жил последние лет 7. Обман. Обман чистой воды, обман, подобного которому трудно вообразить. Обман века.
У Забини нет сердца, у него нет чувств, у него есть лишь демоны и богатое воображение. Демоны управляют им, давай иногда то, чего он хочет, а на самом деле отдаляя его от цели. Если бы он знал, если бы понимал это, то... то что? Скорее всего просто покончил бы с жизнью, как-нибудь ярко и запоминающееся. Так, что бы его помнили еще много поколений вперед, так, что бы его не забыла Она.
Ему всегда нравилась эта боль. И эти отношения недоотношения. Не было бы ее любви к Нотту, кто знает, появилось бы у него Это именно у ней. Она была почти его и тут такое отторжение, гнев, ревность, праздность, распутство... все демоны желали ее. Все демоны требовали ее. Им нужно было ее тело и душа, ее мысли и сознание, ее кровь и плоть.
Она бы давно стала его женой. Слова, которые заставили демонов раньше времени праздновать. Она хочет его, она любит его. Он ей нужен. Азазель видел это по ее глазам, дыханию и действиям, по ее пульсу и сердцебиению, по ее зрачкам. Ни единая часть тела, ни одно мимическое движение или мускул не говорили об обратном. Она его. Теперь и навсегда.
Азазель жадно целовал губы Миллисент, прижимая ее к стене, такая маленькая и хрупкая по сравнению с ним. Такая нежная и робкая. Такая Его.
Поцелуй становился из нежного страстным, его чувства и эмоции зашкаливали по всем шкалам, но осознание того, что перед ним не безликая девушка на ночь, а Его Милли, действовали как холодная вода. Он желал сорвать всю одежду, прижать девушку к стене и войти в ее лоно, впиваясь зубами в шею, что бы она терзала его спину ногтями, а крики и стоны наполненные родовой магией перебили все колбы в его кабинете. Что бы ураган страсти выбил стекла, перевернул тут все, что бы то что происходило внутри произошло и снаружи.
Но его робость и нежность, появившиеся невесть откуда поглотили это желание. Губы Азазеля опустились на шею и подбородок девушки, целуя нежную кожу и проводя языком по сонной артерии, его губы обхватили мочку ее уха, слегка кусая и посасывая в то время как руки осторожно блуждали по телу, касаясь не смело, но нежно. Каждый нерв был будто оголен, будто с него содрали кожу и теперь поочередно касались каждого нерва. Мускулы напряженны до предела, не смотря на всю его нежность, Забини был напряжен, как атлант, мышцы сокращались, будто он совершал забег, или плыл через океан, а не целовал самую желанную женщину на свете. На секунду он положил руки на талию девушки, шепча в ухо.- Теперь все иначе... Знай, я люблю.- Он провел языком по своим губам, пробуя на вкус это приторное и сладкое слово, которое он хоть и едва понимал, но чувствовал что лишь оно может описать все. Лишь оно может обозначать симбиоз его души, тела и демонов. Именно оно заставляет действовать их сообща. Оно движет им не хуже всех семи демонов, которые если не покоряются сознанию мужчины, то откликаются покорно на это слово. На это чувство. И пусть даже это обман, пусть это происходит лишь от того, что ему НУЖЕН был идеал, НУЖНА была уверенность. Не у всех механизм работает правильно и для такого человека как Азазель то, что он вообще может себе представить это чувство, ощутить его- уже значит очень многое. Значит почти все.

Отредактировано Azazel Zabini (2013-05-26 16:17:34)

+1

12

Что же ты делаешь, Миллисент? Зачем ты растравливаешь его душу, зачем даешь надежды, которым не суждено будет сбыться потому что ты обещана другому, сердцем отдана лишь Нотту и не сможешь отойти от этого даже если очень захочешь? Зачем ты причиняешь боль ему, но еще больше самой себе? Зачем делаешь то, что после вызовет столько вопросов, столько немого непонимания, что ты неизменно потеряешь Азазеля, потеряешь лучшего из мужчин, которые когда-либо были рядом с тобой? Зачем ты совершаешь те самые ошибки, которые поставят точки в отношениях, без которых ты не смыслишь своей жизни, не видишь будущего? Он ведь всегда был рядом с тобой. Что ты станешь делать после этого? Бросишь Нотта, разорвешь помолвку с женихом и сбежишь с Забини во Францию? А если нет, то на что ты рассчитываешь, какие перспективы видишь? Никаких. Она и правда ничего не видела в их будущем, потому что какие бы чувства он к ней ни испытывал, что бы ни ощущала она сама, моменты были упущены, годы уже ушли, возможности разрушены и они оба это знали. Миллисент не сомневалась. Целуя его, мягко обнимая за шею и откликаясь на каждое новое прикосновение, она не ощущала страха, или сомнения, хотя ей следовало бы их ощущать. Все происходящее казалось удивительно правильным и непомерно логичным, хотя ни тем, ни другим не было. Все самое ошибочное совершается проще всего, все самое страшное не вызывает у нас никаких сомнений, потому что в путах собственного непонимания и нежелания разбираться в ситуации мы делаем то, что кажется разумным именно на настоящий момент, не размышляя о будущем, не думая о последствиях. А последствия их поступка, последствия этого вечера могли быть чудовищны. Даже если Нотт ничего не узнает, даже если Забини не пострадает от его руки, то совершенно неясно было, что делать с ее помолвкой, как поступить с их отношениями, которые перешли на новый уровень так внезапно, что Миллисент терялась. Терялась в его объятиях, растворялась в мягких прикосновениях его губ к коже, чуть дрожащими руками расстегивая пуговицы рубашки. Его близость сводила с ума, его касания заставляли волшебницу сомневаться в реальности происходящего, потому что ей все казалось, что этого не может быть между ними на самом деле. Тревога как фон происходящего уходила на задний план, не имея столь принципиального значения именно сейчас, когда его вкрадчивый шепот обжигает кожу, просачивается сквозь нее и с кровью разносит блаженное тепло по телу. Миллисент знала, что это неправильно, Миллисент разумом осознавала, что ей нужно отступить, отречься, уйти и забыть об этом навсегда, но она не могла. И не могла не потому что была прижата к стене и не имела физической возможности, не могла, потому что не хотела, не могла, потому что это легкое, разумное и простое казалось немыслимо правильным именно сейчас. Ей не хотелось разбираться в их отношениях, ей не хотелось думать о том, что будет дальше, ей не хотелось больше в ночной тьме собственной комнаты лить слезы по Нотту и из-за Нотта. Не хотелось. Ей хотелось легкости, хотелось простоты, хотелось понимания, а это то, что она всегда находила только с одним человеком – с Забини, рядом с Забини, в его обществе и в беседах с ним. Это было чудовищно – давать ему надежду на то, что все изменится, на то, что между ними теперь все будет иначе, но они оба должны были понимать, что это не так, что никто не позволит им быть вместе, даже если им доведется принять это решение. Если им помешает не Ричард, помешают ее родители, которые и без того обеспокоены положением рода после скандала с Ноттом и которые ни за что теперь не станут расторгать помолвку ради той, что была расторгнута много лет назад. Быть может, если бы уверенности Миллисент хватало, быть может если бы она была уверена в том, что все идет так, как должно было идти, она бы приложила несоизмеримое количество усилий для того, чтобы это изменить. Но она не была ни в чем уверена, она сомневалась, она боялась. Сию секундная уверенность не была основой для уверенности дальнейшей, но именно ей она следовала, именно ей доверялась, именно благодаря ей сейчас откликалась на ласки мужчины, о любви и страсти которого никогда даже и подумать не могла все эти годы. Миллисент неторопливыми движениями мягко скользит по его телу руками, прикрывая глаза и с упоением отвечая на поцелуй, пальцами гладит по щеке, очерчивает скулы, проводит нежными прикосновениями по подбородку, шее и обнаженному торсу. Она хочет сказать ему так много, так о многом хочет спросить, так о многом поинтересоваться, но молчит, словно опасаясь испортить момент, испортить снова, как она наверняка портила много раз за все эти годы, не зная о его чувствах, не зная о том, что он может воспринимать ее иначе, нежели как просто подругу, коей она всегда ему была. Миллисент только приподнимается на носочках и вновь касается его губ своими губами в мягком, нерешительном поцелуе, в котором испаряются ее сомнения, тревоги, ее страхи и ее боль

+1

13


А в таких не влюбляются…их посылают матом….
От них остаются огромные шрамы на венах…
И сердце почти не бьется и водка легко так, пьется….
И пишут таким…зачем то…посланье на стенах….

Ее сомнения страх и неуверенность отошли на второй план. Это чувствовалось в поцелуе, который она подарила ему. Ее нежный, но страстный поцелуй, который доказал Азазелю, что он не зря ждал столько лет. Не зря вынашивал свою идею и мысль. Вся жизнь его прожита была не зря. И не имело значение прошлое. Нотт. Да что этот Нотт вообще для нее сделал? Что он для нее значит? Ровно то же и столько же, сколько все девушки для него, для Азазеля. Только если для нее существовал лишь Нотт, для Забини список был куда длинне, и, если бы в.се можно было бы суммировать, чувства были бы примерно такими же, как и у нее к Нотту.
Ее сердце милый домик, в котором обитает Нотт, а Азазель мнется на улице, стесняясь проникнуть внутрь, в то время как его сердце пятиэтажный дом без окон, полный людей, где люди входят через двери, а выходят через окна, где девушки познают все, кроме истинной любви, потому что к тому времени ему пора уже в соседнюю квартиру, на сведущий этаж, в лифт...
Азазель наклонился и поцеловал Милли в губы. Уверенно и страстно. Так, будто имел на это полное право. Одна его рука зарылась в ее волосы, в то время как вторая обхватила девушку за талию. Он не отличался хорошим красноречием когда это было нужно, отдавая возможность говорить языку тела. Мужчина страстно и пылко впивался в губы самого близкого человека, позабыв обо всем, что было вокруг. Не было никакой свадьбы, никакой лаборатории. Он украдет ее. Этим же утром, аппарирует во Францию, поселит у себя в поместье, подальше от любопытных глаз... а потом? А что потом? Продолжит свою работу? А как же она, ведь Миллисент не тот человек, который будет сидеть дома.
Что ты можешь ей предложить, когда у ее ног Министерство? Себя, пока не посадят? Семью, пока не найдут вас? Что ты можешь ей дать, психопат, такого, что бы она пошла за тобой? Украдешь? Она сбежит. Она не будет любить тебя, Никогда. Потому что ты- никто. Потому что ты, не он... Потому что ей не нужен Нотт. Ей нужна причина. Вот причина по которой вы не вместе. Она не хочет быть с тем, кого любит и кто любит ее. Она хочет страдать, так же как этого хочешь ты. Ваши желания совпадают, вы оба будите с нелюбимыми, скрываться и временами дарить друг другу то, чего вы «хотите». Но на самом-то деле, вам нужно не это... Не вы друг другу нужны, не в этой жизни. Не в этом безумном мире.
Его руки потянулись у низу ее кофты, стягивая ее наверх и избавляясь от нее, отправив в неконтролируемый полет в сторону стола. Перед глазами все было будто он пьян. Весь мир замер, его поцелуи и прикосновения, все казалось каким-то медленным и нереальным. Не настоящим. От того что это у них было впервые, ее обнаженное тело будоражило его сильнее, чем тела его многочисленных любовниц. Забини опустил поцелуи на шею проводя ладонями по бокам девушки и заводя руки за спину, избавляя ее грудь от тяжести бюстгальтера, который отправился в след за кофтой.
Азазель отстранился на секунду, когда снимал с девушки одежду и ощутил ее взгляд всем своим нутром и душой, которая щетинилась будто волк. Мужчина, не привыкший к счастью и тут искал подвох, обман. Он ждал что сейчас ворвутся авроры, пижиратели, да и просто врачи, что непременно что-то произойдет. Он как загнанный зверь, которого загнали в угол. Забини вспомнил Германию. То, как ему приходилось убивать таких же как он. Эта секта, это было худшее и лучшее что происходило в его жизни, то, как его не раз обманывали свободой. Каждый раз она была так близка, но с каждым обманом становилась дальше. Одно убийство, второе, десятое... На каком счете ты перестал считать, Иуда? Скольких ты вырезал? Деревню, или небольшую армию? Скольких лишил жизни, счастья, семьи? Через сколько трупов тебе пришлось перешагнуть что бы стать адептом? Магистром? Ты поднимался вверх по целому скоплению мертвых тел, в то время как злодеем назовут Тома, который и в половину не был так жесток как и ты. А знаешь почему? Потому что ему нужна была слава, яркость действий, узнаваемость. Сколько твоих жертв будет приписано ему? Его прислужникам? Но все это в далеком будущем.
Этот свирепый зверь, сидящий внутри него, щетинил шерсть и рычал, откусывая каждую руку, что была протянута к нему, так же как и сейчас.
Забини запустил руки в ее волосы, жадно целуя. Она была его. И только его. Его ответами были поцелуи в губы, поцелуи в шею, поцелуи в грудь... Множество поцелуев, но ни единого слова. Его губы обжигали а руки блуждали по нежному молодому телу девушки, запоминая каждый изгиб, каждую черту тела. Все могло прекратиться, это мог быть последний шанс что-то сделать, добавить, сказать.
Через несколько часов он исчезнет из ее жизни, ему надо было успеть... Азазель опустил поцелуи на шею, ощущая жар внизу живота и дикое желание, сродни первобытному страху. Это желание заполняло всю его душу и тело, Миллисент пленила его, ее глаза стали ловушкой для его души, а тело поработило сознание и затмило разум.
Молодой доктор позволил желанию овладеть им, управлять им. Его разум отошел на задний план, продолжая шипеть как змея и скалиться как волк. Пусть все это закончится, но даже если и так, то будет что вспомнить. Ни шагу назад, ни шагу на месте. Его губы скользили по нежному телу, даря наслаждения и ласку, покрывая поцелуями грудь. Длинные ресницы юноши касались тела, щекоча своей мягкостью, а руки уверенно ласкали тело.
Азазель  не любил бросать слова на ветер. Он не станет обещать преданности до гроба, детей и семью, того что все будет хорошо. Он даже не может пообещать, что завтра его не убьют. Иуда не мог пообещать совершенно ничего, ведь он не привык этого делать. Отвечать перед кем-то, быть ответственным. Это все для него в новинку на столько, что пугало больше, чем десяток вооруженных врагов. Пугало...
Его губы который раз приникли к губам девушки, язык ласкал ее губы, мягкий податливый язычок.
Мужчина слегка поморщился через поцелуй, отгоняя сладкоречивые речи демонов, которые требовали сделать так, как он поступал ранее. Сделать так, что бы она не досталась никому. Не его- ничья. Вот принцип мистера Забини. Убивай любимых- гласила одна из его незабываемых табличек на столе.
Но что если она его действительно полюбила? В конце концов, в сказках, даже чудовища находили себе любящих и преданных девушек.

Отредактировано Azazel Zabini (2013-06-16 13:39:54)

+1


Вы здесь » HP: Non serviam » Омут памяти » Если ты в ком-то нуждаешься - это уже самый важный предлог


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC